26 апреля 2026
Драги в своем докладе пишет, что Европе необходимо выстраивать стратегические отношения со странами, обладающими природными ресурсами.
При этом он не уточняет, какие именно страны он имеет в виду. Идет ли речь о России, с которой Европа десятилетиями была связана энергетически, но которая напала на Украину? Или об Иране, где во время последних массовых протестов, по различным оценкам, были убиты, казнены или репрессированы десятки тысяч собственных граждан?
Подобная конкретика в докладе предусмотрительно вынесена за скобки также, как тема криптовалют и новых финансовых систем. Драги скорее всего сделал это сознательно, чтобы не провоцировать дискуссии на темы, на которые у него, как и у Европы в целом, нет ответов. Например, отношение к России. С одной стороны, Европа поддерживает Украину, поскольку понимает геополитические последствия победы России для всей системы европейской безопасности. С другой, предпочитает закупать российские энергоносители, металлы, минеральные удобрения и ядерное топливо, так как это выгодней, чем искать альтернативных поставщиков.
Особенно показательна ситуация с газом. Несмотря на жесткую политическую риторику, Европа за последние несколько лет стала крупнейшим покупателем российского сжиженного природного газа. В 2025 году на страны ЕС пришлось более половины российского экспорта сжиженного газа. Многие государства ЕС продолжают активно закупать российский обогащенный уран для своей атомной энергетики. Россия также сохраняет около четверти европейского рынка минеральных удобрений.
Но еще более интересным феноменом стала сама санкционная политика. Из инструмента политического давления она превратилась в новый механизм зарабатывания денег. Достаточно посмотреть на банковский сектор. После того как после начала войны руководствуясь репутационными либо политическими соображениями с российского рынка ушли американские банки и финансовые компании, и благодаря европейским санкциям с международного рынка были вытеснены и российские банки, отдельные европейские банки получили уникальную возможность зарабатывать сверхприбыли.
Речь идет прежде всего о Raiffeisen Bank International, который получил монопольное положение в значительной части международных расчетов, связанных с Россией. В некоторые годы после начала войны в Украине через этот банк проходила огромная доля внешнеторговых финансовых операций России, по отдельным оценкам достигающая 50 процентов, причем не только с Европой, а со всем миром.
Ограничения, вводившиеся во имя морали и геополитики, стали источником практически эксклюзивного доступа к огромному рынку финансового посредничества. Через Raiffeisen Bank стали проходить операции, связанные с энергоносителями, поставками промышленного оборудования, станков, электроники, ИТ-решений и множества других товаров, критически важных для российской экономики. За 4 года с начала войны Райффайзен уплатил около 2 миллиардов евро налогов в российский бюджет, которые в первую очередь направлялись на финансирование военных действий против Украины.
Особенно показательно, что эту роль играл не китайский, индийский или сингапурский банк, а европейский финансовый институт, действующий в рамках правового поля Европейского Союза и формально подчиняющийся регулированию European Central Bank, руководителем которого являлся Марио Драги, требованиям европейского санкционного законодательства, нормам AML/CFT, а также общеевропейским принципам compliance, corporate governance и due diligence.
Эти провозглашенные принципы обязывают не только формальное соблюдение санкционных ограничений, но и обязанность учитывать более широкие последствия своей деятельности, включая риски косвенной поддержки экономических систем, находящихся под санкционным давлением, влияние на внешнеполитические цели ЕС в области безопасности ЕС, а также вопросы прав человека и корпоративной ответственности.
В условиях, когда санкции официально подаются как инструмент наказания агрессора и механизм защиты международного права, деятельность Райффайзена неизбежно порождает вопросы о соответствии такой практики декларируемым европейским принципам корпоративной ответственности, ethical governance и уважения к правам человека.
Почему так происходит? Почему кто-то получает монопольное право зарабатывать деньги в нарушение регулирования? Причем это право Райффайзен получил как-то естественно. Очевидно, что Европе надо торговать с Россией, вопрос в данном случае не в этом. Как заявила комиссар Мариа-Луиза Альбукерке, Европа должна быть уверена, что в России не наступит голод из-за нехватки продовольствия, или не наступит эпидемия из-за дефицита лекарственных средств.
Возможно, так оно и есть, хотя Россия является одним из ведущих поставщиков зерна в мире. По логике еврокомиссара, гипотетически можно предположить ситуацию «сапожника без сапог», то есть ситуация в России станет настолько плохой, что ей придется поставлять на экспорт продовольствие в том числе и то, которое сегодня идет на обеспечения внутренних потребностей. И тогда во избежание голода или эпидемии наличие канала взаимодействия с Россией окажется спасительным для русского народа.
Но вопрос все-равно остается? Почему нет прозрачности в сделках? Почему не было конкурса среди банков, кто обеспечит лучшие условия для гуманитарных транзакций? Почему отсутствует комиссия по утверждению контрактов, как это происсходило при реализации программы Нефть в обмен на продовольствие в Ираке?
Мario Draghi, который долгие годы возглавлял European Central Bank, и курируя европейские финансовые институты, безусловно, понимал, что санкционная система ЕС превратилась не только в инструмент давления, но и в механизм перераспределения экономических возможностей. Она создала уникальные условия для отдельных участников рынка, позволив извлекать колоссальные прибыли из новой геополитической реальности. Как говорит известная русская пословица, «кому война, а кому мать родная».
Но сказать он это прямо, называя конкретные банки, получившие исключительные преимущества благодаря санкционному режиму, он не смог. Так же как не мог публично перечислить сырьевые страны, с которыми Европе необходимо наращивать сотрудничество. Потому что подобное признание разрушало бы саму морально-политическую конструкцию европейской санкционной политики, которая подается обществу как инструмент защиты международного права, безопасности и европейских ценностей. Это неизбежно поставило бы крайне неудобные вопросы: кто именно и сколько заработал на санкциях, почему одни игроки были вытеснены, а другие получили практически эксклюзивный доступ к финансовому посредничеству, насколько решения принимались исходя из принципов, а насколько — под влиянием корпоративных или личных интересов.
Меня, однако, интересует не лицемерие современной политики. Это у нас глаза на это открылись сравнительно недавно, мы были наивны и романтичны, мы верили в декларации с высоких трибун и в красивые слова. А вот авторитарные лидеры научились понимать реальную цену громких европейских заявлений уже давно. Они знают, что между постом в Твиттере с осуждением войны или насилия и готовностью пожертвовать собственным комфортом лежит огромная дистанция.
Путин начал войну не потому, что недооценивал Европу, а потому, что слишком хорошо ее понимал. Он видел нерешительность европейских элит, их зависимость от российских энергоресурсов, он видел их страх перед угрозой экономического спада, неготовностью пожертвовать даже малым дискомфортом ради заявленных ценностей. Он видел, как Лукашенко в 2020 году спокойно игнорировал звонки Меркель и Макрона, понимая: за словами о правах человека не стоит готовность к конкретным действиям.
Польша, обладая колоссальными рычагами влияния на Беларусь, так и не смогла добиться освобождения своего журналиста, предпочитая сохранять выгодные экономические и транзитные механизмы отношений с режимом. Хотя могла бы освободить за 2 недели, просто перекрыв грузовой транзит из Китая в Европу. Все это Путин внимательно фиксировал, понимая, что если Европа ничего не смогла противопоставить белорусскому режиму, то тем более у нее нет карт против России.
Но по-настоящему важен для меня другой вопрос. Откуда вообще взялись эти режимы? Почему именно послевоенный мир, построенный на Уставе ООН, международном праве, правах человека и идее недопустимости насилия, неожиданно стал эпохой бурного расцвета диктатур нового типа?
Почему именно после 1945 года, после окончания Второй мировой войны, победы над фашизмом, мир начали заполнять авторитарные фигуры, сильно отличающиеся от своих предшественников. Это лидеры стали все больше напоминать театральных персонажей: с бесконечными парадами, бутафорской военной формой, навязанным культом личности, показной мужественностью и почти феодальным представлением о государстве как о собственной усадьбе (колхозе)?
Почему вместо прагматичных государственных деятелей так часто стали возникать фигуры, появление которых не смогла предвидеть даже художественная литература? Почему история зашла на новый круг, но с персонажами, которые в отличие от авторитарных лидеров довоенного времени, представляли собой больше карикатуры?
История, как сказал Гегель, повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса. И является ли существование подобных режимов как раз результатом нового порядка, поддерживаемого мировой экономической системой, одним из центральных элементов которой как раз и является Европа? Именно за этими вопросами скрывается один из самых недооцененных и малоизученных феноменов XX века и XXI века, который мы в дальнейшем рассмотрим.
Продолжение следует.
