19 апреля 2026
Продолжим анализ доклада Mario Draghi.
По масштабу подачи и политическому уровню презентации это явно не просто экспертный документ. Это попытка воспроизвести эффект, сопоставимый с тем, который в своё время вызвал доклад Римского Клуба.
Драги, как человек с интеллектуальным и государственным опытом, прекрасно знаком с историей появления того доклада и с воздействием, которое он оказал на политическую и интеллектуальную элиту своего времени. Не исключено, что он сознательно стремился вызвать аналогичный отклик. Не просто представить анализ ситуации, не просто вскрыть проблемы, а создать ощущение переломного момента, встряхнуть европейские элиты и общество.
Насколько ему это удалось?
Если Римский клуб когда-то поставил под сомнение саму идею бесконечного роста, бросив вызов доминирующим экономическим взглядам, то доклад Mario Draghi, при всей его амбициозности, остался в пределах нынешней экономической парадигмы. Он фиксирует кризис ЕС, но не предлагает решений, которые выходили бы за рамки той же логики, которая этот кризис и породила. В этом он в чём-то напоминает Михаила Горбачёва, пытавшегося «перестроить», «перезапустить» и «ускорить» систему, не затрагивая её идеологического фундамента.
Над текстом работали специалисты из различных сфер европейской экономики. Однако есть основания полагать, что ключевой интеллектуальный вклад принадлежит экспертной среде Европейского центрального банка, который Драги долгое время возглавлял. На это указывает содержательная сторона доклада. В частности, в нём полностью отсутствует внимание к таким направлениям, как криптовалюта, блокчейн и распределённые финансовые системы, которые сегодня пытаются формировать альтернативную архитектуру финансового мира. Такое «упущение» не выглядит случайным. Скорее, это отражение позиции европейских финансовых институтов и политического истеблишмента, предпочитающего не замечать явления, способные поставить под вопрос их роль и функции.
Подобная логика хорошо известна из истории идей. Георг Вильгельм Фридрих Гегель, создавая свою «Философию религии», подробно анализировал религии Индии и Китая, культы природных сил, фетишизм и анимизм, верования эскимосов и американских индейцев, но «не заметил» ислам, религию, которая к тому времени уже охватывала огромные пространства Ближнего Востока и Азии. Сделал он это из «добрых побуждений»: ислам не вписывался в выстроенную им картину развития Абсолютного Духа, вершиной которого, по мнению немецкого мыслителя, было христианство.
В этом смысле игнорирование в докладе Драги современной финансовой реальности является своеобразной формой институциональной защиты, когда из рассмотрения исключается все то, что не может быть встроено в «идеальную» конструкцию. Тем самым система защищает не только свои интересы, но и собственную картину мира, в которой новым явлениям просто не предусмотрено места.
В США, напротив, предприняты шаги по легализации новых финансовых инструментов, фактически переводящие рынок криптовалют из периферии в мейнстрим финансовой системы. Президент Трамп даже подписал соответствующий Указ о "стейблкоинах", обеспеченных долларом и американскими государственными долговыми инструментами.
Но вернёмся к тому, что содержится в докладе, а не к тому, чего в нём нет.
Драги особо гордится тем, что Европа создала Единый рынок с 440 миллионами потребителей и 23 миллионами компаний. Этим достижением континент обязан прежде всего последовательным усилиям политиков послевоенной эпохи — от де Голля до Миттерана, от Аденауэра до Коля, а также таких архитекторов и идеологов европейской интеграции, таких как Жан Моне и Роберт Шуман.
Именно они заложили институциональные основы объединённой Европы. Их видение позволило создать не просто общий рынок, а целую систему взаимосвязей и взаимозависимостей, в которой бывшие враги сумели выстроить устойчивую модель сотрудничества. Европа превратилась в пространство, где сама возможность вооружённого конфликта оказалась вытесненной с континента, некогда ставшего эпицентром двух мировых войн.
Ещё Макс Вебер описывал, как развиваются социальные системы. Сначала появляются энтузиасты и реформаторы, люди, способные разрушать устоявшиеся представления и создавать новые смыслы. Затем им на смену приходят те, кто оформляет эти идеи в устойчивые институты. После этого начинается процесс бюрократизации: система костенеет, обрастает нормами, процедурами и регламентами; в ней всё меньше остаётся пространства для риска, творчества и смелых идей. Система начинает сопротивляться изменениям, всё чаще отвергает тех, кто действует вне установленных рамок.
На этом этапе, как считал Джозеф Шумпетер, для того чтобы развитие продолжалось, требуется «творческое разрушение». То есть необходимо появление новых личностей, способных подорвать устоявшиеся структуры и заново запустить динамику роста.
Парадокс в том, что система не приветствует, а начинает отвергать и даже преследовать тех, кто по своей природе ближе всего к реформаторам, которые когда-то эту систему создали.
Европейский проект в этом смысле является показательным.
Современную Европу создавали люди, для которых демократия, права человека и свобода были не абстрактными категориями, а частью пережитого личного опыта. Этот опыт формировался в реальном идейном, политическом и военном столкновении как с национализмом, который в Германии и Италии принял крайнюю форму фашизма, так и с коммунистическим проектом, реализованным в СССР. Эти ценности вынашивались во внутренних сомнениях и идейных противостояниях, формировались в напряжённых спорах, мучениях и страданиях, становясь частью глубоко пережитого личного опыта. Как писал Маяковский, «мы диалектику учили не по Гегелю, бряцанием штыков она врывалась в стих».
То поколение борцов, подвижников и создателей ушло в историю. На его место пришло новое поколение — чиновников и бюрократов. Либеральные принципы для них не являются частью личного опыта или предметом переживания. Они превратились для них в заученный канон, в определения из учебника. Этот процесс подобен тому как в религиозной традиции, скажем, слова молитвы «Отче наш, Иже еси на небесех» когда-то находили отклик в глубинах человеческой души, но со временем стали сводиться к механически воспроизводимой формуле, без напряжения мысли, и без усилий веры.
Нынешнее поколение западных политиков — люди, выросшие в комфортной атмосфере благополучных обществ и устойчивых институтов. Они воспитывались и росли в среде, где базовые основы уже были созданы и защищены. Им не пришлось проходить через войны и радикальные кризисы ценностей. Их миновала и турбулентность девяностых, в том виде, как это происходило в СССР, Югославии и некоторых странах Восточной Европы и которая породила новые для Европы виды социальных феноменов. По сути, это поколение людей, вошедших в политику в условиях уже сформированного порядка, за который они не боролись и который не создавали. Они родились внутри готовой системы или, как говорят о детях монархов, с «золотой ложкой во рту».
В таких условиях был выпестован особый тип европейского руководителя, для которого в центре внимания оказываются не идеи, и не ценности, а процедуры. Смысл своей деятельности он видит не в живом деле, а в совершенствовании бюрократических механизмов.
Однажды я договорился о встрече с чиновницей среднего звена из Еврокомиссии. Сама она была, по-моему, из Болгарии, хотя её национальная принадлежность значения не имеет. Она предложила встретиться в кафе неподалёку. Там она подробно объяснила, почему мы не можем встретиться в здании Еврокомиссии. Для этого необходимо заранее, за несколько месяцев до встречи, пройти соответствующие процедуры: зарегистрироваться на специальном портале, внести организацию в официальный реестр. После рассмотрения соответствующими службами, в случае утверждения организации, её представители могут получить доступ в здание Еврокомиссии.
Процедура утверждения юридического лица не отменяет ещё одной процедуры получения разового пропуска отдельно для каждого посетителя.
Однако даже встреча в кафе в центре Брюсселя, по её словам, представляла для неё серьёзный политический, правовой и репутационный риск, поскольку контакт с представителем незарегистрированной организации из Беларуси мог быть истолкован через призму конфликта интересов, а это означало бы нарушение действующих инструкций и правил.
Ну да ладно, с чиновником невысокого ранга всё понятно. Они часто боятся собственной тени. Но возьмём президента Европейской комиссии Урсулу фон дер Ляйен, главного европейского чиновника. В прошлом году она выступала по случаю присуждения ей престижной европейской премии Карла Великого в немецком Аахене. В своей речи она говорила правильные вещи о единстве Европы и о том, как это единство укреплять. В качестве иллюстрации к своим тезисам, она постоянно ссылалась на жизненный опыт Анны Франк, еврейской девочки, скрывавшейся от нацистов в годы Второй мировой войны.
Переживания Анны Франк, бесспорно, имеют важную историческую и художественную ценность. Но меня поразило другое. В этой речи не прозвучало ничего о собственном опыте Урсулы фон дер Ляйен, о её личной борьбе и внутренних переживаниях. И в какой-то момент мне показалось, что, возможно, ей просто нечего сказать; что в её жизни не было серьёзных потрясений; что ей не приходилось делать экзистенциальный выбор, стоять, говоря словами Хайдеггера, «в просвете Бытия» или «на краю Ничто».
Не подумайте превратно. Мы можем только радоваться тому, что современный европейский политик — это человек, родившийся в благополучном обществе, в развитой стране, окружённый заботой, комфортом и безопасностью. И чтобы эмоционально зацепить аудиторию, ему приходится рассказывать истории из жизни других людей.
Вопрос в другом. Способен ли он по-настоящему понять тех, кто ради ценностей выбирал между жизнью и смертью, свободой и тюрьмой, между благополучием и потерей всего? Тех, кто прошёл через тюрьмы, избиения и истязания — не из книг и дневников, а через собственный опыт, через экзистенциальный выбор?
Месяц назад в США мы договорились о встречах в Белом доме с руководителем Совета национальной безопасности (Эндрю Бейкером) и двумя специальными помощниками президента (Чарлзом Маклафлином и Уэйном Уоллом). При входе в Белый дом мне потребовалось лишь бумажное удостоверение личности, а до начала военной кампании против Ирана пройти можно было, предъявив водительские права.
Никаких регистраций в реестрах, многоступенчатых процедур. И тем более никакого страха, что сам факт встречи может быть кем-то неверно истолкован. А чтобы попасть в здание Сената США на встречу с президентом Сената Чаком Грассли, вообще не потребовалось никаких документов: достаточно было пройти через рамку металлоискателя.
Именно поэтому Европа, располагая рынком в 440 миллионов человек, имеет 23 миллиона компаний, в то время как США с населением порядка 330 миллионов насчитывают около 33 миллионов бизнесов. Но ещё показательнее другое: обладая на 110 миллионов большим населением, Европа за последние 50 лет не смогла создать «с нуля» ни одной компании с капитализацией свыше 100 миллиардов евро. За тот же период в США возникло 65 компаний, превысивших отметку в 100 миллиардов долларов (в Китае — 12). Шесть американских компаний достигли уровня капитализации свыше триллиона долларов.
Речь идёт уже не просто об отставании в технологиях. Европа вообще выпала из целого ряда направлений, таких, например, как цифровые платформы, которые сегодня определяют правила игры и контролируют доступ к рынкам, данным и пользователям.
Если в системе отсутствует культура поощрения риска, если риск начинают видеть даже в самом факте отступления от процедуры, то пространство для развития, а тем более для прорыва неизбежно сужается. В таких условиях ставка делается не на новое, а на уже сложившееся. Рекомендации Mario Draghi как раз находятся в этой парадигме: ставка делается на традиционные отрасли, прежде всего на промышленный сектор, а не на новые, прорывные направления.
Таким образом, вопреки классическому тезису Маркса о том, что экономический базис определяет политическую надстройку, мы наблюдаем обратную зависимость: именно степень свободы и характер регулирования, начинают формировать экономическую реальность.
«Забюрокрачивание свободы» меняет саму деловую среду. Там, где любое отклонение от процедуры воспринимается как риск, исчезает готовность к эксперименту. Там, где инициатива требует многоступенчатого одобрения, она просто перестаёт возникать. В такой среде предприниматель мыслит не категориями возможностей, а категориями допустимости.
В докладе Марио Драги содержится, на первый взгляд, привлекательная идея: снизить роль чиновников в распределении средств, создать своего рода «ERC для институтов», а также ввести позиции «EU Chair», чтобы привлекать лучших учёных, наделяя их статусом европейских чиновников.
Однако в существующих бюрократических механизмах Европы это, скорее всего, приведёт к одному из двух исходов: либо система вытеснит учёного, поскольку он не вписывается в её логику функционирования, либо он адаптируется и постепенно превратится в того же чиновника, только с научным титулом.
Это касается всех сфер — от поддержки бизнеса, науки и инноваций до поддержки демократии, где финансирование получают не те, кто способен идти на интеллектуальный или политический риск, а те, кто умеет правильно оформить заявку и соблюсти формальные требования к отчётности.
Такие подходы редко приводят к тем результатам, ради которых задумываются. Они не создают среду для новых идей и новых людей. В Европе, по сути, не может появиться ни Стив Джобс, ни Илон Маск. Они были бы просто придавлены бюрократической машиной. Ну а в Беларуси они вообще сидели бы в тюрьме.
Поэтому в Европе на смену политикам масштаба де Голля или Миттерана приходят Саркози и Макрон, на смену Аденауэру и Колю — Шрёдер и Шольц. Это политики иной исторической породы. Если воспользоваться библейским образом, они «не холодные и не горячие». В них нет той страсти и политической воли, которая определяла действия их предшественников. Они способны возглавлять уже отлаженную систему, но не способны изменить её. И появились сегодня фигуры, по характеру и духу сопоставимые с основателями послевоенной Европы, их неизбежно восприняли бы как угрозу существующему порядку.
Реформаторы всегда неудобны: они требуют действий там, где уже установилось регулирование и утвердились процедуры.
Вернёмся к США, где Donald Trump разрушает привычные представления о политическом стиле и праве, возвращая в политику не только спор о соотношении государственных интересов и общечеловеческих ценностей, но и саму способность к действию.
Военная кампания в отношении Ирана, арест Мадуро в Венесуэле, фактически установление блокады в отношении Кубы вызывают масштабные дискуссии. Как, кстати, и его диалог с Лукашенко через Джона Коула. С одной стороны, это вызывает раздражение, так как в определённом смысле легитимизирует незаконного правителя; с другой, результатом этих усилий стало освобождение около пятисот политических заключённых, что является бесспорным гуманитарным достижением.
Эти действия поднимают принципиальный вопрос: как поступать в ситуации, когда в стране диктатор совершает политические убийства, сажает людей в тюрьмы, применяет пытки, лишает их имущества и становится причиной массового исхода населения? Что делать, когда правитель государства, слабого в политическом, экономическом и военном отношении, игнорирует обращения руководителей Франции, Германии, Великобритании и США?
Могут ли эти страны задействовать реальные рычаги давления, или вся их сила уходит в заявления в социальных сетях? Способны ли они что-то предпринять, когда тысячи молодых людей публично казнят лишь за то, что они выступили против насилия в отношении безоружных демонстрантов, как это происходило в Иране?
В связи с этим возникает еще один вопрос: является ли нынешний разворот американской политики возвращением к «дипломатии канонерок», эпохе, когда за словами следовали действия? И которые давали результат.
После убийства в Доминиканской Республике диктатора Трухильо, чей типаж, поразительно схожий с белорусским правителем, с высокой точностью описан Марио Льоса в романе «Праздник Козла», США угрозой военного вмешательства не позволили сохранить прежнюю систему власти.
В результате сегодня экономика Доминиканской Республики — одна из самых динамичных в Карибском бассейне. При сопоставимом с Беларусью населении её ВВП уже вдвое выше и разрыв в развитии продолжает увеличиваться.
Или отстранение от власти Норьеги в Панаме, осуществлённое в результате молниеносной десантной операции. Посмотрите на Панаму сегодня. Страна, которая ещё недавно ассоциировалась с наркокартелями и серой зоной мировой экономики, при населении около 4,5 миллиона человек формирует экономику объёмом порядка 90 миллиардов долларов. Это значительно больше, чем у Беларуси, которая ещё пару десятилетий назад считалась одной из наиболее перспективных в промышленном и технологическом отношении стран Европы. В ближайшие годы мы, вероятно, увидим бурное развитие Венесуэлы, чья политическая и экономическая система во многом повторяла модель Панамы времён Норьеги, и Кубы, где режим в его нынешнем виде вряд ли сохранится.
Прошли период диктатур и другие страны Латинской Америки. Чили стала одной из наиболее развитых стран региона, её ВВП уже в шесть раз превышает белорусский. Бразилия по объёму экономики обошла Россию. Аргентина с приходом Хавьера Милея, сделав ставку на радикальные экономические реформы, выходит на траекторию ускоренного роста.
Но мы уже слишком далеко ушли в сторону от основной темы доклада. Поэтому оставим на будущее вопрос, который направшивается сам: почему вообще в послевоенном мире появились фигуры вроде Дювалье, Стресснера, Норьеги и Сомосы, у которых власть сочеталась с эксцентричностью и феодальным восприятием государства как личной собственности? Почему в Африке возникли Иди Амин, Бокасса, Мобуту Сесе Секо и другие персонажи, превращавшие власть в личный театр? И почему уже в наше время на евразийском пространстве, в Беларуси, Туркменистане и ряде других стран, появились типажи, так точно описанные в латиноамериканской литературе, и ранее казавшиеся принадлежащими иной исторической и культурной реальности.
С ответом на этот вопрос нам предстоит подойти к более широкой проблеме. Мы вновь оказываемся в той точке, где сталкиваются лбами не просто интересы и принципы, а две области права: международное с его принципами нерушимости границ, территориальной целостности и невмешательства и гуманитарное, в центре которого стоят человек, его жизнь, свобода, достоинство, и право выбирать собственное будущее через свободные и демократические выборы.
Но это — потом. А пока вернёмся к докладу Mario Draghi. Продолжение следует.
