7 мая 2026
Продолжим анализ доклада Mario Draghi.
По масштабу подачи и политическому уровню презентации это явно не просто экспертный документ. Это попытка воспроизвести эффект, сопоставимый с тем, который в своё время вызвал доклад Римского Клуба.
Как человек с серьезным государственным опытом, Драги прекрасно знаком с историей появления того доклада и с воздействием, которое он оказал на политическую и интеллектуальную элиту своего времени. Не исключено, что своим докладом он стремился вызвать аналогичный отклик. Не просто представить анализ ситуации, не просто вскрыть проблемы, а создать ощущение переломного момента, встряхнуть европейские элиты и общество.
Насколько ему это удалось?
Римский клуб поставил под сомнение саму идею бесконечного роста, бросив вызов доминирующим экономическим взглядам. Доклад Mario Draghi, при всей его амбициозности, остался в пределах нынешней экономической парадигмы. Он фиксирует кризис ЕС, но не предлагает решений, которые выходили бы за рамки той же логики, которая этот кризис и породила. В этом он в чём-то напоминает Михаила Горбачёва, пытавшегося «перестроить», «перезапустить» и «ускорить» систему, не затрагивая её политического, идеологического и экономического фундамента.
Над текстом работали специалисты из различных сфер европейской экономики. Однако есть основания полагать, что ключевой интеллектуальный вклад принадлежит экспертной среде Европейского центрального банка, который Драги долгое время возглавлял. На это указывает прежде всего содержательная сторона доклада. В частности, в нём полностью отсутствует внимание к таким направлениям, как криптовалюта, блокчейн и распределённые финансовые системы, которые сегодня пытаются формировать альтернативную архитектуру финансового мира. Такое «упущение» не выглядит случайным. Скорее, это отражение позиции европейских финансовых институтов и политического истеблишмента, предпочитающего не замечать явлений, способных поставить под вопрос их роль и функции.
Подобный подход хорошо известен из истории идей. Гегель, создавая свою «Философию религии», подробно анализировал религии Индии и Китая, культы природных сил, фетишизм и анимизм, верования эскимосов и американских индейцев. При этом он «не заметил» мусульманство, религию, которая к тому времени уже охватывала огромные пространства Ближнего Востока и Азии. Сделал он это из «добрых побуждений»: ислам не вписывался в выстроенную им картину развития Абсолютного Духа, вершиной которого, по мнению немецкого мыслителя, было христианство.
В этом смысле игнорирование в докладе Драги современной финансовой реальности является своеобразной формой институциональной защиты, когда из рассмотрения исключается все то, что не может быть встроено в «идеальную» конструкцию. Тем самым система защищает не только свои интересы, но и собственную картину мира, в которой новым явлениям просто не предусмотрено места.
В этом европейский подход отличается от США, где предприняты конкретные шаги по легализации новых финансовых инструментов, фактически переводящие рынок криптовалют из периферии в мейнстрим финансовой системы. Президент Трамп даже подписал соответствующий Указ о "стейблкоинах", обеспеченных долларом и американскими государственными долговыми инструментами.
Но вернёмся к тому, что содержится в докладе, а не к тому, чего в нём нет.
Драги особо гордится тем, что Европа создала Единый рынок с 440 миллионами потребителей и 23 миллионами компаний. Этим достижением континент обязан прежде всего последовательным усилиям политиков послевоенной эпохи — от де Голля до Миттерана, от Аденауэра до Коля, а также таких архитекторов и идеологов европейской интеграции, таких как Жан Моне и Роберт Шуман.
Именно они заложили институциональные основы объединённой Европы. Их видение позволило создать не просто общий рынок. Они создали целую систему взаимосвязей и взаимозависимостей, в которой бывшие враги сумели выстроить устойчивую модель сотрудничества. Благодаря их усилиям Европа превратилась в пространство, где сама возможность вооружённого конфликта оказалась вытесненной с континента, некогда ставшего эпицентром двух мировых войн.
Ещё Макс Вебер описывал, как развиваются социальные системы. Сначала появляются энтузиасты и реформаторы, способные разрушать устоявшиеся представления и создавать новые смыслы. Затем им на смену приходят организаторы, те, кто оформляет эти идеи в устойчивые институты. После этого начинается процесс обюрокрачивания: система костенеет, обрастает нормами, процедурами и регламентами; в ней всё меньше остаётся пространства для риска, творчества и смелых идей. Система начинает сопротивляться изменениям, всё чаще отвергает тех, кто действует вне установленных рамок.
На этом этапе, как считал Джозеф Шумпетер, для того чтобы развитие продолжалось, требуется «творческое разрушение». То есть необходимо появление новых личностей, способных подорвать устоявшиеся структуры и заново запустить динамику роста. Однако система сопротивляется, она начинает отвергать и даже преследовать тех, кто по своей природе ближе всего к реформаторам, которые когда-то эту систему создали. Как образно заметил Ренан, если бы сегодня появлился Сократ, мы избрали бы его профессором, а если бы появился Иисус, мы его распяли бы вновь...
Европейский проект в этом смысле является показательным.
Современную Европу создавали люди, для которых демократия, права человека и свобода были не абстрактными категориями, а частью пережитого личного опыта. Этот опыт формировался в реальном идейном, политическом и военном столкновении как с национализмом, который в Германии и Италии принял крайнюю форму фашизма, так и с коммунистическим проектом, реализованным в СССР. Эти ценности вынашивались во внутренних сомнениях и идейных противостояниях, формировались в напряжённых спорах, мучениях и страданиях, становясь частью глубоко пережитого личного опыта. Как писал Маяковский, «мы диалектику учили не по Гегелю, бряцанием штыков она врывалась в стих».
То поколение борцов, подвижников и создателей ушло в историю. На его место пришло новое поколение — чиновников и бюрократов. Либеральные принципы для них не являются частью личного опыта или предметом переживания. Они превратились для них в заученный канон, в определения из учебника. Этот процесс подобен тому как в религиозной традиции, скажем, слова молитвы «Отче наш, Иже еси на небесех» когда-то находили отклик в глубинах человеческой души, но со временем стали сводиться к механически воспроизводимой формуле, без напряжения мысли, и без усилий веры.
Нынешнее поколение западных политиков — люди, выросшие в комфортной атмосфере благополучных обществ и устойчивых институтов. Они воспитывались и росли в среде, где базовые основы уже были созданы и защищены. Им не пришлось проходить через войны и радикальные кризисы ценностей. Их миновала и турбулентность девяностых, в том виде, как это происходило в СССР, Югославии и некоторых странах Восточной Европы и которая породила новые для Европы виды социальных феноменов. По сути, это поколение людей, вошедших в политику в условиях уже сформированного порядка, за который они не боролись и который не создавали. Они родились внутри готовой системы или, как говорят о детях монархов, с «золотой ложкой во рту».
В таких условиях был выпестован особый тип европейского руководителя, для которого в центре внимания оказываются не идеи, и не ценности, а процедуры. И смысл своей деятельности он видит не в живом деле, а в совершенствовании бюрократических механизмов.
Однажды я договорился о встрече с чиновницей среднего звена из Еврокомиссии. Сама она была, по-моему, из Болгарии, хотя её национальная принадлежность значения не имеет. Она предложила встретиться в кафе неподалёку. Там она подробно объяснила, почему мы не можем встретиться в здании Еврокомиссии. Для этого необходимо заранее, за несколько месяцев до встречи, пройти соответствующие процедуры: зарегистрироваться на специальном портале, внести организацию в официальный реестр. После рассмотрения соответствующими службами, в случае утверждения организации, её представители могут получить доступ в здание Еврокомиссии.
После процедура утверждения юридического лица следует еще одна процедура - получение разового пропуска отдельно для каждого представителя организации.
Однако даже встреча не в здании Еврокомиссии, а в кафе в центре Брюсселя, по её словам, представляла серьёзный политический, правовой и репутационный риск, поскольку контакт с представителем незарегистрированной организации из Беларуси мог быть истолкован через призму конфликта интересов, а это означало бы нарушение действующих инструкций и правил.
Ну да ладно, с чиновником невысокого ранга всё понятно. Они часто боятся собственной тени. Но возьмём президента Европейской комиссии Урсулу фон дер Ляйен, главного европейского чиновника. В прошлом году она выступала по случаю присуждения ей престижной европейской премии Карла Великого в немецком Аахене. В своей речи она говорила правильные вещи о единстве Европы и о том, как это единство укреплять. В качестве иллюстрации к своим тезисам, она постоянно ссылалась на жизненный опыт Анны Франк, еврейской девочки, скрывавшейся от нацистов в годы Второй мировой войны.
Переживания Анны Франк, бесспорно, имеют важную историческую и художественную ценность. Но меня поразило другое. В этой речи не прозвучало ничего о собственном опыте Урсулы фон дер Ляйен, о её личной борьбе и внутренних переживаниях. И в какой-то момент мне показалось, что, возможно, ей просто нечего сказать. Казалось, в её жизни не было никаких серьёзных потрясений; ей не приходилось делать экзистенциальный выбор, стоять, говоря словами Хайдеггера, «в просвете Бытия» или «на краю Ничто».
Не подумайте превратно. Мы можем только радоваться тому, что современный европейский политик — это человек, родившийся в благополучном обществе, в развитой стране, окружённый заботой, комфортом и безопасностью. И чтобы хоть как-то эмоционально зацепить аудиторию, ему приходится рассказывать истории из жизни других людей.
Вопрос в другом. Способен ли он по-настоящему понять тех, кто ради ценностей выбирал между жизнью и смертью, свободой и тюрьмой, между благополучием и потерей всего? Тех, кто прошёл через тюрьмы, избиения и истязания? Понять не из книг и дневников, а исходя из собственного опыта?
И здесь опять напрашивается сравнение с США. Месяц назад мы договорились о встречах в Белом доме с руководителем Совета национальной безопасности (Эндрю Бейкером) и двумя специальными помощниками президента (Чарлзом Маклафлином и Уэйном Уоллом). При входе в Белый дом мне потребовалось лишь бумажное удостоверение личности, и то, это тербования было продиктовано началом войны с Ираном, до этого в администрацию президента США можно было пройти, предъявив водительские права.
Никаких регистраций в реестрах, многоступенчатых процедур. И тем более никакого страха, что сам факт встречи может быть кем-то неверно истолкован. А чтобы попасть в здание Сената США на встречу с президентом Сената Чаком Грассли, вообще не потребовалось никаких документов: достаточно было пройти через рамку металлоискателя.
Эта разница в подходах отражается прежде всего в технологическом бизнесе, который требует минимальной бюрократии и опирается на культуру риска. Европа, располагая рынком в 440 миллионов человек, имеет 23 миллиона компаний, в то время как США с населением порядка 330 миллионов насчитывают около 33 миллионов бизнесов.
Ещё более показательным является тот факт, что имея на 110 миллионов человек больше населения, в Европе за последние 50 лет не появилось ни одной компании с капитализацией свыше 100 миллиардов евро. За тот же период в США возникло 65 компаний, превысивших отметку в 100 миллиардов долларов (в Китае — 12). А шесть американских компаний достигли уровня капитализации свыше триллиона долларов.
Речь идёт уже не просто об отставании в технологиях. Европа вообще выпала из целого ряда направлений, таких, например, как цифровые платформы, которые сегодня определяют правила игры и контролируют доступ к рынкам, данным и пользователям.
Если в системе отсутствует культура поощрения риска, если риск начинают видеть даже в самом факте отступления от процедуры, то пространство для развития, а тем более для прорыва неизбежно сужается. В таких условиях ставка делается не на новое, а на уже сложившееся. Рекомендации Mario Draghi как раз находятся в этой парадигме: ставка делается на традиционные отрасли, прежде всего на промышленный сектор, а не на новые, прорывные направления.
Таким образом, вопреки классическому тезису Маркса о том, что экономический базис определяет политическую надстройку, мы наблюдаем обратную зависимость: именно степень свободы и характер регулирования, начинают формировать экономическую реальность.
«Забюрокрачивание свободы» меняет саму деловую среду. Там, где любое отклонение от процедуры воспринимается как риск, исчезает готовность к эксперименту. Там, где инициатива требует многоступенчатого одобрения, она просто перестаёт возникать. В такой среде предприниматель мыслит не категориями возможностей, а категориями допустимости.
В докладе Марио Драги содержится, на первый взгляд, привлекательная идея: снизить роль чиновников в распределении средств, создать своего рода «ERC для институтов», а также ввести позиции «EU Chair», чтобы привлекать лучших учёных, наделяя их статусом европейских чиновников.
Однако при сохранении существующих бюрократических механизмов это наверняка приведёт к одному из двух исходов: либо система вытеснит учёного, поскольку он не вписывается в её логику функционирования, либо он адаптируется и постепенно превратится в того же чиновника, только с научным титулом.
Это касается всех сфер — от поддержки бизнеса, науки и инноваций до поддержки демократии, где финансирование получают не те, кто способен идти на интеллектуальный или политический риск, а те, кто умеет правильно оформить заявку и соблюсти формальные требования к отчётности.
Такие подходы редко приводят к тем результатам, ради которых задумываются. Они не создают среду для новых идей и новых людей. Поэтому в В Европе не могут появиться ни Стив Джобс, ни Илон Маск. Они были бы придавлены бюрократической машиной. Ну а в Беларуси они вообще сидели бы в тюрьме.
Поэтому в Европе на смену политикам масштаба де Голля или Миттерана приходят Саркози и Макрон, на смену Аденауэру и Колю — Шрёдер и Шольц. Это политики иной исторической породы. Если воспользоваться библейским образом, они «не холодные и не горячие». В них нет той страсти и политической воли, которая определяла действия их предшественников. Они способны возглавлять уже отлаженную систему, но не способны изменить её. И появились сегодня фигуры, по характеру и духу сопоставимые с основателями послевоенной Европы, их неизбежно восприняли бы как угрозу существующему порядку. Потому как реформаторы неудобны: они требуют действий там, где уже установилось регулирование и утвердились процедуры.
Вернёмся опять к США, где мы видим как Дональд Трамп пытается разрушить привычные представления о политическом стиле и праве, возвращая в политику не только спор о соотношении государственных интересов и общечеловеческих ценностей, но и саму способность к действию.
Военная кампания в отношении Ирана, арест Мадуро в Венесуэле, фактически установление блокады в отношении Кубы вызывают масштабные дискуссии. Как, кстати, и его диалог с Лукашенко через Джона Коула. С одной стороны, это вызывает раздражение, так как в определённом смысле легитимизирует незаконного правителя Белаурси; с другой, результатом этих усилий стало освобождение около пятисот политических заложников, что является бесспорным гуманитарным достижением.
Эти действия поднимают принципиальный вопрос: как поступать в ситуации, когда в стране диктатор совершает политические убийства, сажает людей в тюрьмы, применяет пытки, лишает их имущества и становится причиной массового исхода населения? Что делать, когда правитель откровенно слабого в экономическом и военном отношении государства игнорирует обращения руководителей ведущих государств мира?
Способны ли европейские страны задействовать реальные рычаги давления, или вся их сила уходит в заявления в социальных сетях? В состоянии ли они что-то предпринять, кроме осуждений в Твиттере, когда тысячи молодых людей публично казнят лишь за то, что они выступили против насилия в отношении безоружных демонстрантов, как это происходило в Иране? Способны ли они найти достойный ответ тем вызовам, которые обозначил в докладе Драги?
«Ответ, мой друг, — как пел Bob Dylan, — уносит ветер» - "The answer, my friend, is blowing in the wind".
Или все-таки не уносит? И они смогут на него ответить...
Продолжение следует.
