Театр власти

Один из миноритарных совладельцев и управляющий компанией Парка высоких технологий, гражданин Израиля, причем именно урожденный израильтянин, был женат на белорусской девушке. Русского языка он не знал, поэтому о происходящем в Беларуси узнавал либо из англоязычных обзоров прессы, либо из рассказов супруги.

Однажды он зашел ко мне в кабинет. Мы поговорили о делах его компании. Бизнес в Беларуси рос, количество сотрудников увеличивалось, короче, все было хорошо. Но затем он неожиданно сменил тему.

— Послушай, — сказал он, мне жена вчера рассказала, что Лукашенко выступал в парламенте и объяснял депутатам и членам правительства, что на ужин нельзя есть мясо с картошкой, а нужно есть рыбу. Мне кажется, она меня разыгрывает, не понимаю зачем. Я не понимаю, где она еще может обмануть?

Я поспешил его успокоить: 

— Не переживай. Именно это он и сказал.

Сначала на его лице прочиталось недоумения. Затем он через несколько секунд и произнес: — Какой смешной он у вас.

Я оставил его высказывание без комментариев.

Когда я учился в МГИМО МИД СССР, мы смеялись с историй про африканских и латиноамериканских диктаторов. Тогда они казались чем-то вроде смеси цирка и театра абсурда.

Мы смеялись над Нгемой в Экваториальной Гвинее, который утверждал, что обладает сверхъестественной способностью управлять государством через общение с предками. Поэтому самые важные заседания правительства он проводил в родной деревне. Члены правительства сидели прямо под деревом, поскольку именно там Нгеме было легче получать политические «озарения» и советы из потустороннего мира.

Не менее колоритным казался Иди Амин. Он был настолько уверен в собственном величии, что направо и налево раздавал советы мировым лидерам. Особенно забавляло его приглашение королеве Елизавете II перебраться жить в Уганду, поскольку «Великобритания вступила в период упадка» и не могла обеспечить монарху достойное будущее.

Смеялись мы и над историями про Мобуту Сесе Секо в Заире. Перед каждым его визитом местные власти в срочном порядке красили бордюры, ремонтировали фасады домов, высаживали цветы, меняли вывески и латали дороги, превращая государство в гигантскую сцену, на которой разыгрывался спектакль благополучия для одного-единственного зрителя — президента.

Тогда все это казалось далекой экзотикой. Мы и представить себе не могли, что подобные сюжеты однажды будут разворачиваться на постсоветском пространстве, а тем более в Беларуси, которая в начале 1990-х воспринималась как одно из самых перспективных государств Европы.

Как и в Экваториальной Гвинее, белорусский правитель постепенно начал подчеркивать свою исключительность. «Президентом надо родиться», «в Беларуси достойных пока нет, когда появятся — я передам власть». Подобные заявления должны внушить мысль – управляет государством не народ через своих представителей и избранных менеджеров, а человек, наделенный природой особыми качествами, недоступными остальным смертным.

У правителя Уганды, похоже, была заимствована привычка раздавать советы всему миру. Совсем недавно Лукашенко в очередной раз давал рекомендации по внешней политике. В этот раз премьер-министру Армении, которому объяснял, как следует выстраивать отношения его страны с Европейским Союзом и Евразийским экономическим союзом.

Ну а история с Мобуту и вовсе выглядит так, будто была написана про Беларусь. Ремонт асфальта по маршруту следования кортежа, срочное окрашивание заборов, высаживание цветов, наведение показного порядка к приезду начальника, стали привычной частью белорусской жизни. Настолько привычной, что многим уже кажется, будто это наша собственная национальная традиция, а не одна из классических примет стран мировой периферии.

В Румынии времен Чаушеску чиновники настолько боялись разочаровать руководителя, что однажды во время посещения им сельскохозяйственной выставки стали демонстрировать гигантские овощи, собранные из нескольких частей и скрепленные проволокой. Чаушеску с восхищением рассматривал огромные кочаны капусты и огурцы невероятных размеров, а окружающие дружно делали вид, что именно так выглядят достижения социалистического сельского хозяйства.

Когда белорусская Академия наук демонстрирует Лукашенко генетически модифицированную козу, молоко которой якобы должно лечить рак, когда военные показывают обычный китайский роутер с SIM-картой и объясняют, что это белорусский аналог Starlink для управления войсками в полевых условиях, когда ему представляют «невидимый» бронетранспортер, «созданный по технологии стелс», революционный белорусский электромобиль, персональный компьютер или мобильный телефон, для граждан развитых странах мира это тоже может показаться смешным.

Но внутри страны всё воспринимается иначе. Люди вынуждены с этим жить, терпеть и принимать всерьёз. Здесь это не комедия, а повседневная реальность.

Поэтому я тогда оставил без комментариев замечание гражданина демократической страны. Для меня было совсем не смешно, когда взрослые люди оказываются вынуждены слушать и воспроизводить очевидные нелепости, подстраиваться под импульсы и переменчивое настроение одного человека, а вместо профессионализма демонстрировать лояльность.

Для страны подобный руководитель означает потерянное время и «потерянное поколение», у которого вместо развития и ответственности формируется привычка к беспомощности и приспособлению. И самое тяжёлое последствие — это даже не экономическое отставание от успешно развивающихся стран мира, которое увеличивается из года в год. Это внутреннее ощущение унижения, когда целое общество оказывается втянуто в ситуацию, где здравый смысл отступает перед необходимостью подчиняться. В этом смысле подобные режимы оставляют после себя не только разрушенные институты, но и глубокую травму, с которой потом приходится жить ещё долгие годы.

Опереточный полководец

Было бы ошибкой считать, что подобная театральность ограничивается лишь покраской бордюров к приезду высокого начальства или демонстрацией очередных чудес народного хозяйства. Если государство начинает жить в мире декораций, этот мир постепенно поглощает все его институты. Не составляет исключения и армия. Здесь тоже появляются показные достижения, приписанные себе чужие победы и тщательно разыгрываемые спектакли силы. А во главе этой сцены неизменно возникает один из самых узнаваемых персонажей персоналистских режимов — опереточный полководец.

Многие диктаторы с особым удовольствием примеряли на себя эту роль. Они облачались в военные мундиры, присваивали себе громкие звания и старательно создавали вокруг собственной фигуры атмосферу героизма и военного величия. Так, Рафаэль Трухильо носил звание генералиссимуса и последовательно выстраивал культ своей личности как великого военачальника и спасителя нации.

Подобные лидеры обожали парады, торжественные церемонии и демонстрации силы. Они принимали марши, инспектировали войска и охотно говорили о национальном величии, исторической миссии государства и готовности противостоять многочисленным врагам. Военная символика становилась важнейшим элементом политического спектакля.

Однако настоящая война представляла для таких режимов смертельную угрозу. Реальный конфликт слишком быстро разрушал тщательно выстроенные декорации, обнажая внутреннюю слабость системы, её коррупцию, некомпетентность и искусственный характер созданного культа.

Пока государство существует в условиях контролируемой информационной среды, заранее подготовленных выступлений и подчинённых медиа, правитель может сохранять образ непогрешимого лидера. Но война проверяет не риторику, а способность институтов принимать решения, армии — воевать, экономики — выдерживать нагрузку, а общества — сохранять доверие к власти перед лицом реальной опасности.

Особенность подобных систем заключается в том, что их армии нередко оказываются эффективны главным образом по отношению к собственному безоружному населению. Они умеют разгонять демонстрации, подавлять протесты, проводить массовые аресты и устраивать показательные акции устрашения. Однако подавление безоружных граждан не требует ни стратегического мышления, ни инициативы, ни способности принимать самостоятельные решения.

Настоящая война требует иных качеств: профессионализма, ответственности и готовности действовать в условиях неопределённости. Авторитарные режимы постепенно отучают армию от всего этого, превращая её прежде всего в механизм политической лояльности. Карьера в такой системе строится не на военном таланте, а на личной преданности и готовности беспрекословно выполнять политические приказы.

История знает немало примеров того, как структуры, прекрасно приспособленные для внутреннего террора, оказывались беспомощными перед настоящей войной. Характерен пример опричнины при Иване Грозном.

Опричники наводили ужас внутри страны. Они устраивали казни, пытки, конфискации имущества, уничтожали семьи и без колебаний применяли насилие против безоружных людей. Во многом их методы напоминают то, что белорусы увидели в 2020 году.

Но когда к Москве подошло войско крымского хана Девлет-Гирея, вся эта устрашающая машина неожиданно рассыпалась. Те, кто ещё вчера изображал бесстрашных защитников царя, начали ссылаться на нехватку людей, отсутствие приказов, усталость и болезни. Вдруг выяснилось, что привычка к насилию над безоружными не имеет ничего общего с воинской доблестью. Опричное войско, столь грозное против собственного населения, оказалось неспособным к организованному сопротивлению внешнему противнику. Москва была сожжена практически без серьёзной защиты.

В этом проявляется один из главных законов подобных систем. Террор внутри страны не создаёт сильную армию. Напротив, он постепенно разрушает её боеспособность. Люди, привыкшие проявлять жестокость там, где отсутствует риск получить отпор, нередко оказываются беспомощными в ситуации, требующей личной храбрости, инициативы и готовности брать на себя ответственность.

Подобная логика неоднократно повторялась и в последующие столетия. Внешне грозные военные машины, годами демонстрировавшие силу на парадах и в пропаганде, нередко сталкивались с серьёзными трудностями при встрече с реальным противником. Причина была одной и той же: армия постепенно переставала быть военным институтом и превращалась в элемент политического спектакля. За парадами, орденами и демонстрацией силы всё чаще скрывались коррупция, деградация командования и отрицательный отбор, при котором личная преданность правителю ценилась выше профессионализма.

Поэтому в подобных системах продвигаются не самые талантливые офицеры, а самые лояльные. Но современная война требует прямо противоположных качеств — инициативы, ответственности и способности принимать решения без оглядки на начальство. Армия, в которой офицер больше боится ошибиться перед руководством, чем проиграть противнику, неизбежно начинает деградировать как военный институт.

Армия и общество

Существует и ещё одна, более глубокая проблема подобных режимов. Со временем они начинают разрушать саму связь между обществом и государством.

В нормальной политической системе родина воспринимается как нечто большее, чем власть. Это собственная страна, дом, общество, история, культура и будущее детей. Можно не любить правительство, критиковать президента или не соглашаться с политическим курсом, но при этом сохранять готовность защищать свою страну.

В персоналистских диктатурах происходит обратный процесс. Государство постепенно начинает ассоциироваться с конкретным правителем, его семьёй, окружением и их интересами. Более того, оно становится такой собственностью не только в восприятии людей, но и фактически. Государственные институты всё чаще работают на сохранение власти одного человека. Армия, спецслужбы, суды и бюрократия начинают защищать не страну как таковую, а существующий режим.

Именно поэтому в критический момент общество часто оказывается психологически не готово жертвовать собой ради подобной системы. Люди могут бояться власти, ненавидеть её или приспосабливаться к ней, но это ещё не означает готовности умирать за неё. За родину люди готовы идти на жертвы. За собственный дом, за своих детей, за свободу и достоинство — тоже. Но очень немногие готовы сознательно рисковать жизнью ради сохранения привилегий узкой группы людей, воспринимающей страну как личную вотчину.

Именно поэтому даже ограниченное столкновение с реальностью нередко начинало стремительно разрушать подобные конструкции.

Поражение в Фолклендской войне фактически привело к краху аргентинской военной хунты. Режим, годами представлявший себя воплощением военной доблести и национального величия, оказался неспособен выдержать столкновение с современной профессиональной армией. Выяснилось, что за патриотической риторикой скрывалась система, плохо приспособленная к серьёзному военному испытанию.

Аналогичным образом рухнул режим Мануэля Норьеги. На протяжении многих лет он создавал образ всесильного государства и жёсткого военного порядка, основанного на страхе, спецслужбах и культе силы. Однако американское вторжение в Панаму в 1989 году уничтожило эту систему за считаные часы. Государство, которое внутри страны казалось почти всевластным, оказалось удивительно хрупким при столкновении с реальной внешней силой.

Похожая логика проявилась и в Ираке при Саддаме Хусейне. Его режим десятилетиями строил культ военной мощи. Символом этого стали Республиканская гвардия, насчитывавшая более ста тысяч человек, и Специальная республиканская гвардия — личная преторианская охрана Саддама и его семьи.

Внутри страны эти структуры поддерживали атмосферу страха, участвовали в подавлении шиитов и курдов, массовых репрессиях и показательных акциях устрашения. Жестокость здесь была частью тщательно выстроенной демонстрации силы. Бойцы элитных подразделений перед телевизионными камерами демонстративно показывали, как способны голыми руками разорвать козу или кролика, впивались зубами в плоть животного, создавая образ почти первобытной беспощадности. Подобно этому и белорусские десантники во время показательных выступлений разрывали живых ужей и лягушек на глазах у публики, превращая насилие в своеобразный ритуал демонстрации силы.

Но столкновение с современной армией во время операции «Буря в пустыне» показало, насколько этот образ расходился с реальностью. Выяснилось, что структуры, прекрасно приспособленные к внутреннему контролю и подавлению населения, оказались неспособны выдержать столкновение с противником, где требовались инициатива, профессионализм, технологическая подготовка и способность принимать самостоятельные решения.

Элитные подразделения, Республиканская гвардия и личная охрана Саддама Хусейна, ещё недавно изображавшиеся как непобедимая сила режима, перед лицом реального боевого столкновения вдруг словно растворились, напомнив «героизм» опричников Ивана Грозного.

Во всех этих случаях решающим оказывался не только военный фактор. Главная проблема заключалась в том, что общество постепенно переставало воспринимать государство как своё. Когда страна превращается в личную вотчину правителя, люди ещё могут подчиняться власти, бояться её или приспосабливаться к ней. Но готовность жить при режиме и готовность умирать за него — совершенно разные вещи.

Именно поэтому подобные системы нередко производят впечатление одновременно огромной силы и удивительной внутренней хрупкости. Они могут десятилетиями внушать обществу страх, демонстрировать могущество и требовать лояльности. Но в момент серьёзного кризиса оказывается, что люди готовы защищать свою страну, однако совсем не обязательно готовы отдавать жизнь за сохранение власти конкретного правителя и его окружения. И тогда политическая конструкция, долгие годы казавшаяся незыблемой, начинает стремительно разрушаться.

Политический костюм

Любопытно, что многие авторитарные лидеры испытывают особую тягу к военной форме, хотя никогда не участвовали в настоящих боевых действиях и не командовали войсками на поле боя.

На первый взгляд это может показаться странным. Военная форма исторически ассоциируется с риском, ответственностью и личным мужеством. Однако в персоналистских режимах она нередко приобретает совершенно иной смысл. Она становится не символом профессии, а атрибутом власти, своеобразным политическим костюмом.

Так же как корона символизировала монархическую власть, а кожаный френч — революционную, генеральский мундир начинает выполнять функцию визуального доказательства силы, решительности и права на управление государством.

Именно поэтому в подобных режимах так много кинематографичности. Их лидеры нередко напоминают не государственных деятелей или военных командиров, а актеров, исполняющих роль сильного правителя. Они воспроизводят жесты, интонации, позы и визуальный язык великих полководцев прошлого. Однако за этой эстетикой зачастую скрывается отсутствие тех качеств, которые когда-то делали подобные фигуры значимыми: личной ответственности, способности к самоограничению, стратегического мышления и готовности разделить судьбу собственной страны.

Но у этой любви к мундирам есть и более глубокое объяснение.

Военная форма в персоналистских режимах нередко становится не проявлением силы, а способом скрыть её отсутствие. Она выполняет ту же функцию, что дорогие декорации в театре или специальные эффекты в кино. Их задача — убедить зрителя в том, что перед ним находится герой.

В этом смысле многие авторитарные лидеры удивительно напоминают кинозвёзд. На экране такой герой в одиночку уничтожает десятки противников, бесстрашно идёт под пули и никогда не испытывает сомнений. Но в реальной жизни тот же актер часто не может сделать и нескольких шагов без телохранителей, охраны и тщательно организованной системы безопасности.

Нечто похожее происходит и в политике. Внутренняя неуверенность компенсируется показным героизмом. Страх потерять власть превращается в культ силы. Недоверие к окружающим — в бесконечную охрану. А отсутствие реального мужества — в демонстративную воинственность, громкие заявления и любовь к военной атрибутике.

Поэтому во многих персоналистских режимах можно наблюдать любопытный парадокс. Чем больше лидер говорит о своей решительности и бесстрашии, тем многочисленнее становится его охрана. Чем чаще он появляется в генеральском мундире, тем больше расстояние, отделяющее его от обычных людей. Чем громче звучат заявления о готовности к любым испытаниям, о готовности пожертвовать собой ради родины и о том, что «посиневшими пальцами» он за власть не держится, тем отчётливее проступает страх потерять эту власть.

Самые уверенные в себе государственные деятели зачастую выглядят удивительно просто. Им не требуется постоянно доказывать своё право на власть при помощи костюма, титулов, орденов или тщательно поставленных церемоний. Их авторитет опирается на институты, достижения, репутацию и доверие общества. Авторитарные правители, напротив, испытывают особую потребность окружать себя символами могущества. Они любят громкие звания, парады, мундиры, бесконечные кортежи, многочисленную охрану и театральные жесты. Внешняя демонстрация силы становится для них способом компенсировать внутреннюю тревогу и постоянно подтверждать собственную значимость.

Именно поэтому они производят странное впечатление одновременной агрессивности и внутренней пустоты. За громкой риторикой о величии, патриотизме и исторической миссии государства зачастую скрывается не уверенность в собственной правоте, а банальный страх потерять власть, деньги, привилегии и возможность продолжать политическое представление.