17 февраля 2026
"Третий поворот", который происходит на наших глазах, в отличие от революций прошлого, обращён не к массам и не к классам. Он обращён непосредственно к человеку.
Религии и идеологии всегда апеллировали к коллективным субъектам. Христианство обращалось к «народу Божьему», ислам — к умме, буддизм — к сангхе, иудаизм — к общине завета. Коммунизм обращался к пролетариату, либерализм — к гражданину-собственнику, национализм — к народу как политическому целому.
Вера могла провозглашать наднациональное единство, но её социальная ткань оставалась территориальной. Человек принадлежал к общине, а община — к месту. В христианском мире таким основанием служил приход — территориальная единица, внутри которой человек рождался, крестился, вступал в брак и умирал. В исламской цивилизации — мечеть и медресе как центры локальной жизни. В иудаизме — кагал, автономная община в диаспоре с собственной синагогой и внутренним судом. В буддизме — монастырь, вокруг которого формировалась социальная структура региона.
В эту эпоху человек был укоренён в земле не только хозяйственно, но и политически, культурно, духовно. Пространство проживания определяло его идентичность.
Индустриализация разорвала прямую связь человека с землёй. Миллионы покинули деревни и переселились в города — к фабрикам и заводам. Казалось, происходит освобождение: человек больше не прикован к полю предков, не ограничен горизонтом сельской общины. Мыслители вроде Маркса и Энгельса, а затем практики типа Ленина и Троцкого увидели в этом предпосылку окончательного освобождения человека.
Но это освобождение оказалось лишь переходом к иной зависимости.
Земля уступила место фабрике.
Приход — промышленному району.
Монастырская дисциплина — заводскому распорядку.
Если в религиозном мире человек был связан с землёй как с экономическим основанием существования, то в индустриальном обществе он оказался связан со средствами производства. Его судьба определялась не плодородием почвы, а стабильностью предприятия. Не циклом природы, а ритмом смен. Не традицией, а производственным планом.
Общественная жизнь сместилась из религиозных одежд в идеологические формы, но пространство осталось определяющим. Рабочий оказался связан с фабрикой так же прочно, как крестьянин — с землёй.
Идеологии по-разному оформили эту новую зависимость.
Либерализм провозглашал свободу и универсальность прав человека, но эта свобода разворачивалась прежде всего внутри национального правопорядка. Гражданин становился субъектом права — но в границах государства. Его свобода оставалась встроенной в экономику страны и её институты.
Национализм сделал эту привязку ещё более жёсткой. Нация требовала не просто лояльности, а участия и мобилизации — через присягу, воинскую повинность, готовность защищать государство. Свобода превращалась в форму дисциплины. Пространство государства становилось не просто территорией проживания, а территорией долга.
Коммунистический проект, казалось бы, совершал самый радикальный универсалистский рывок — интернационал пролетариата, всемирное братство трудящихся, лозунг единой судьбы. Но именно здесь универсальность наиболее наглядно столкнулась с практикой административного зажима. Жизнь человека оказалась прошита механизмами контроля над перемещением. Институт прописки стал почти физическим символом того, что человек не свободен не только покинуть страну, но даже свободно выбрать город или район проживания. Идея всемирного освобождения на практике обернулась тем, что государство закрепостила человека в пространстве.
Таким образом, индустриальная эпоха, отвязав человека от земли, не освободила его от территориальной зависимости.
Средства производства и пространство
Все начало меняться с появлением персонального компьютера - точнее, с его массовым распространением, развитием мобильной связи и интернета. Именно они создали качественно новые средства производства.
Если в индустриальную эпоху производство требовало концентрации капитала, машин и рабочей силы в конкретной точке пространства, то цифровая эпоха позволила производить ценность через информацию, код, данные, знание — категории, лишённые жёсткой географической привязки. Средством производства стала не фабрика, а вычислительная мощность. Не станок, а алгоритм. Не цех, а сеть.
Производственный процесс впервые в истории начал отделяться от конкретной территории. Рабочее место перестало быть закреплённым в пространстве. Оно стало переносимым.
Параллельно изменения в производственной базе сформировали новый социальный слой — людей, чья экономическая деятельность больше не была привязана ни к земле, ни к заводу. Жак Аттали образно назвал их «новыми кочевниками». Образ выразительный и в чём-то точный: эти люди могут перемещаться, сохраняя профессиональную идентичность и источник дохода. Их труд больше не требует физической фиксации в одной точке.
Но насколько корректна сама метафора кочевничества?
Исторические кочевники действительно не были прикреплены к конкретному участку земли. Вместе со стадами, семьями и жилищем они перемещались по степям, не обрабатывая почву и не закрепляясь за одной территорией. В сравнении с земледельцами они казались свободными.
Однако эта свобода была относительной. Они не были привязаны к участку земли. Но они были жёстко привязаны к природному циклу: к маршрутам, где вызревал корм, к сезонным пастбищам, к климатическим ритмам. Их движение не было произвольным. Оно подчинялось логике выживания. Пространство оставалось определяющим условием существования, пусть и в иной форме.
Цифровой «кочевник» устроен иначе. Его деятельность осуществляется в облаке — в системе распределённых вычислений, где данные хранятся на удалённых серверах, расположенных в разных странах и на разных континентах. Его рабочее место может находиться в Лиссабоне, инфраструктура в Ирландии, клиенты в Азии, юридическая регистрация компании — в США.
Серверы, дата-центры, вычислительные мощности распределены географически. Производственный процесс разнесён по миру и больше не совпадает с физическим местом присутствия человека. Он может перемещаться, не теряя доступа к средствам производства, потому что они больше не локализованы рядом с ним.
Впервые в истории между человеком и средствами производства возникает дистанция, которая не разрушает сам процесс производства. Пространство перестаёт быть точкой совпадения труда и его инструмента, будь то земля или станок.
Поэтому более точным представляется термин «человек воздуха».
Программисты, разработчики искусственного интеллекта, маркетологи, дизайнеры интерфейсов, аналитики данных, продакт-менеджеры, консультанты, исследователи, трейдеры, стартап-основатели — их объединяет не завод и не территория. Они работают через компьютер. Их средства производства умещаются в ноутбуке, который они носят с собой. Их жизнь проходит в постоянном перемещении. Их рабочая среда — это сеть аэропортов, отелей и временных адресов.
Я хорошо помню это по собственному опыту. Когда я создавал и развивал Парк высоких технологий и ещё до санкций существовал прямой рейс Минск — Лондон (Гатвик), меня поразило, что на одном из рейсов две трети пассажиров составляли программисты, летевшие на конференцию по разработке компьютерных игр. Но ещё более показательной была картина на рейсе Lufthansa Франкфурт — Сан-Франциско: десятки белорусских разработчиков, направлявшихся на конференцию Apple. И можно лишь представить, сколько специалистов из разных стран находилось на борту огромного Boeing 747 — самолёта, ставшего в каком-то смысле символом глобализации цифровой индустрии.
С рюкзаками за плечами, в кроссовках и худи - этих людей можно увидеть в аэропортах Сингапура, Дубая, Лондона, Лиссабона, Сеула. Они находятся в резком контрасте с безупречно одетыми чиновниками и корпоративными менеджерами индустриальной эпохи. Их объединяет общий профессиональный язык — функциональная разновидность английского, насыщенная терминами, порой непонятная даже носителям языка вне их среды.
«Люди воздуха» подтолкнули не только развитие авиации. Под их образ жизни начала перестраиваться глобальная инфраструктура. Развивались коворкинги и гибкие офисные пространства. Появлялись сервисные апартаменты. Возникали финтех-платформы и цифровые банки. Формировались сервисы гибкого проживания, ориентированные не на туриста, а на человека, живущего «между»: RentRemote, Landing, Flatio. Даже такие платформы, как Booking.com, расширили сегмент, включив в свой сервис апартаменты для среднесрочного проживания.
Меняется не только география работы этих людей. Трансформируется их культура. Не в том смысле, что она становится вненациональной, космополитической, лишённой корней. А в том, что их идентичность перестаёт формироваться одной культурной традицией.
Их потребительские ориентиры перестают быть жёстко национальными. Ещё недавно важным индикатором качества была страна производства: «Made in Germany» ассоциировалось с надёжностью, «Made in China» — с массовым ширпотребом. При покупке автомобиля всегда интересовались страной сборки.
Сегодня эта логика заметно ослабела. Покупая Adidas, Nike, Armani или Tommy Hilfiger, человек ориентируется на бренд, а не на страну, где произведён конкретный экземпляр. Приобретая Audi, он реже задумывается, собрана ли она под Штутгартом или под Братиславой. Глобальные цепочки производства размывают связь между качеством и географией.
Быт этих людей также становится интернациональным. Сегодня — японский ресторан, завтра — мексиканский, послезавтра — итальянский. Они одинаково уверенно держат в руках вилку и палочки. Их гастрономический вкус формируется не только семейной традицией, но средой глобального города.
То же происходит и со спортивной идентичностью. За «Манчестер Сити», «Ливерпуль», «Реал» или «Барселону» болеют далеко за пределами этих городов. Болельщик может жить в Сингапуре или Сан-Паулу, ощущая эмоциональную принадлежность к клубу, никогда не быв ни в Манчестере, ни Мадриде. Музыкальные предпочтения, сериалы, медийные герои — всё формируется в едином глобальном культурном пространстве.
Человек живёт в глобальной среде, независимо от места рождения.
Территория перестала быть судьбой.
Продолжение следует.
