22 февраля 2026
В течение всей истории человеческой цивилизации экономическая логика была предельно проста: сила концентрируется в масштабе. Чем больше государство — тем больше рынок. Чем больше город — тем выше плотность капитала, труда и идей.
В доиндустриальную эпоху масса означала контроль над землёй, продовольствием и людьми. Аграрные и кочевые империи держались на численности населения, способности собирать налоги, обеспечивать излишек зерна и мобилизовывать армии. Политическая мощь напрямую зависела от демографии и территории: чем больше земли, тем больше урожая; чем больше подданных, тем больше ресурсов; чем больше людей, тем больше воинов.
Индустриальная эпоха лишь усилила эту логику. Фабрики требовали концентрации рабочих, железные дороги — огромных капиталовложений, а массовое производство — крупных рынков сбыта. Поэтому соперничали империи, затем национальные государства. Экономика была материальной, тяжёлой, масштабной.
Последние десятилетия изменили этот многовековой тренд. Фокус сместился с государств на мегаполисы. Конкурировать начали не страны как таковые, а города — Сингапур, Дубай, Лондон, Сан-Франциско, Берлин — как узлы концентрации капитала, университетов, стартапов, венчурных фондов и дата-центров. Именно в таких точках возникали экосистемы, где идеи могли реализовываться быстро, без многослойной бюрократии и исторической инерции. Именно туда потянулись «люди воздуха» — мобильный класс, для которого работа уже не была привязана к земле или станку.
Но цифровая эпоха меняет и эту конфигурацию.
Когда производство перемещается в облако, а стоимость копирования идеи стремится к нулю, решающим становится не размер территории, а скорость обмена информацией. В этих условиях преимущества гигантских городов начинают размываться. Лондон и Сан-Франциско по-прежнему концентрируют капитал и престиж, но они всё чаще перегружены собственным успехом: высокая стоимость жизни, инфраструктурная перегрузка, рост налогов и регуляторной сложности повышают издержки для цифрового бизнеса.
На этом фоне начинают выигрывать города иного типа, компактные, инфраструктурно оснащённые, интеллектуально плотные. Cambridge в Великобритании, Leuven в Бельгии, Boulder в США, Eindhoven в Нидерландах, где вокруг Philips и ASML сформировался ключевой high-tech хаб страны, отличающийся высокой концентрацией инженерных и полупроводниковых технологий. Grenoble во Франции, Trieste в Италии.
Особенно показателен Medellín, один из самых ярких примеров городской трансформации в Латинской Америке: из города с тяжёлым криминальным прошлым он превратился в инновационный центр с программами поддержки стартапов и международных цифровых предпринимателей. К этому же ряду относятся Florianópolis в Бразилии, Punta del Este в Уругвае, Córdoba в Аргентине и другие формирующиеся узлы новой глобальной сети.
Здесь расстояния измеряются не временем, проведённым в пробках, а велосипедными маршрутами. В таких городах исследователь, предприниматель и инвестор оказываются внутри одной экосистемы, где встречи происходят не по формальному расписанию, а органически, на конференциях, в лабораториях, коворкингах и университетских аудиториях.
Именно в этих пространствах формируются мощные научно технологические кластеры: высокая концентрация исследовательских центров, deep tech стартапов и венчурного капитала сочетается с управляемым масштабом и низким инфраструктурным трением. Пример показателен: Microsoft базируется в Редмонд, городе значительно меньшего масштаба, чем Сиэтл; NVIDIA находится в Санта Клара.
Сама Кремниевая долина диктует не только моду в технологиях, но и новую модель урбанистики. Это не единый мегаполис, а сеть муниципалитетов среднего размера, объединённых инфраструктурой и капиталом. В Европе наблюдается схожая картина: Roche, один из мировых лидеров фармацевтики, расположен в Базеле, городе с населением около 170 тысяч человек. Датская Novo Nordisk, специализирующаяся на лечении диабета и разработке биотехнологических препаратов, имеет штаб квартиру в Багсвэрде, а не в столице Копенгагене.
Этот процесс можно описать как фрагментацию центров притяжения. Центр больше не монолитен и не совпадает автоматически с географической столицей или крупнейшим мегаполисом. Он дробится на специализированные узлы, каждый из которых концентрирует определённую компетенцию: микроэлектронику, биотехнологии, финтех, искусственный интеллект, игровую индустрию.
В такой архитектуре выигрывает не город, где собирается максимальное количество людей самых разных профессий и сфер деятельности, а тот, кто формирует критическую массу экспертизы в конкретной области и способен встроить её в глобальные цепочки создания стоимости.
Центр больше не определяется числом небоскрёбов, в которых размещены представительства банков и корпораций. Более того, сами традиционные финансовые институты постепенно утрачивают монополию на инфраструктуру капитала: необанки, финтех платформы и цифровые платёжные системы позволяют управлять потоками средств без привязки к конкретному финансовому кварталу.
Почему это происходит?
Во-первых, цифровая экономика снижает зависимость от физической близости к рынку. Продукт может разрабатываться в Кембридже, продаваться в Калифорнии и финансироваться сингапурским фондом. Производство знаний, кода и интеллектуальных решений не требует нахождения в столице. География перестаёт диктовать пределы. Каналы сбыта и инвестиции становятся глобальными по умолчанию.
Во-вторых, инновация требует не столько масштаба, сколько концентрации интеллекта. В малом городе специалисты встречаются быстрее и чаще; ради одной встречи не нужно преодолевать значительные расстояния. Университетские семинары, акселераторы и исследовательские центры формируют плотное интеллектуальное поле. В результате профессиональные сообщества оказываются более сфокусированными и связными, чем в больших городах, где интересы и направления распылены.
В-третьих, для мобильного класса решающей становится экономическая рациональность. Для них важны не символы и престиж адреса, а операционная эффективность: быстрый интернет, доступ к аэропорту, понятные правила игры, соотношение стоимости жизни и возможностей. Когда аренда в мегаполисе начинает поглощать предпринимательский риск, выбор в пользу меньшего города становится прагматичным.
В итоге мир перестаёт быть пирамидой с центром и периферией. Он превращается в сеть узлов разной специализации и масштаба, каждый из которых может быть глобальным независимо от численности населения.
И этот тренд будет усиливаться. По мере развития удалённой работы, облачных сервисов, цифровых юрисдикций и транснациональных профессиональных сообществ всё большее значение будет иметь не размер города, а качество его интеграции в глобальные потоки знаний, капитала и технологий. Конкурировать будут не столько страны и не мегаполисы, сколько города человеческого масштаба, способные быстро адаптироваться к технологическим изменениям, создавать комфортную среду для эксперимента, удерживать талант и снижать операционные расходы и ценное время для мобильного класса.
Впервые в истории человечества передел мира осуществляется не силой оружия и не числом мобилизованных, а свободой выбора отдельного человека. Если первый, религиозный, и второй, идеологический, повороты сопровождались неизбежными войнами, территориальными переделами и мобилизацией миллионов, то третий поворот знаменует конец эпохи масс как главного инструмента истории. Он происходит без откровений и без лозунгов, без армий и без фронтов. Он совершается тихо, через перераспределение человеческого капитала в географическом пространстве .
Его осуществляют новые кочевники или «люди воздуха», тем, что свободно выбирают, где им жить, работать и создавать, формируя специализированные сообщества, не привязанные к конкретным странам или мегаполисам. Они не захватывают территории — они переносят свои ценности, компетенции и будущее туда, где среда оказывается более открытой и привлекательной, открывая пространство процветания для малых городов, сумевших встроиться в глобальные потоки и найти свою специализацию, и одновременно обрекая на экономическую стагнацию и депопуляцию те территории, которые не смогли встроиться в новую архитектуру мира.
Если первый передел мира разделил человечество по вере, а второй — по государственным границам и идеологиям, то третий делит его по способности быть включённым в глобальные потоки знаний, капитала, технологий и человеческой мобильности. Это уже не Восток и Запад, не Север и Юг. Этот новый водораздел проходит между территориями, где есть сильные университеты, предсказуемые правила для цифрового бизнеса, развитая цифровая инфраструктура, доступ к международным рынкам и аэропорты, обеспечивающие свободную мобильность, и теми пространствами, где этих условий нет.
В первом случае формируются узлы притяжения, где концентрируется талант, капитал и создаётся будущее. Во втором — уезжают люди, сжимается экономика и территория начинает вымирать, оставаясь на карте лишь как географическое понятие. Там по-прежнему будут жить насельники, а руководители из года в год будут тыкать их носом в проблемы низкой урожайности, слабых надоев и падежа скота, перераспределяя всё более скудные ресурсы и называя это стабильностью.
Эти пространства будут заняты примитивным выживанием, а не созданием проекта будущего. Их повестка будет вращаться вокруг сохранения прошлого, тогда как новые прорывы и технологии будут формироваться в других точках. Они будут возникать там, где есть экономическая свобода, творчество, понятные условия труда и жизни, специализация и приток человеческого капитала. И, по сути, этот процесс мы уже наблюдаем: карта мира меняется траекториями перемещения людей, которые выбирают среду развития, а не среду стагнации и вырождения.
