14 апреля 2026
При всей трагедии российско-украинской войны, при всех её человеческих потерях и разрушениях, как для Запада, так и для Востока она все-таки остаётся конфликтом периферийного характера.
Здесь отсутствует ценностный компонент, как это было при столкновении либеральной, коммунистической и фашистской идеологии в годы Второй мировой войны, или подобного тому, что мы наблюдаем сегодня на Ближнем Востоке — ценностный конфликт между шиизмом и суннизмом и между исламом и иудаизмом. В войне между Россией и Украиной нет того, что Samuel Huntington когда-то назвал «столкновением цивилизаций». Эта война ведётся внутри одной православно-христианской цивилизации, в рамках общей языковой культуры. Более того, основные жертвы приходятся именно на восточные регионы Украины, которые исторически и культурно были наиболее близки России.
Россия начала эту войну не в качестве ответа на исходящую ей угрозу - Украина никогда не угрожала существованию российского государства. Она не разрабатывала ядерное оружие, не выдвигала территориальных претензий к России, не строила идеологию на демонизации противника, называя его «источником зла» или «врагом человечества». Эта война, при всех человеческих потерях и разрушениях, не является судьбоносной ни для Европы, ни для Азии, ни даже для самой России.
Совершенно иной характер имеет конфликт между Соединёнными Штатами и Ираном. Некоторые пытаются свести его к региональной, «местечковой» логике — защите интересов Израиля или борьбе за влияние на Ближнем Востоке. В действительности это не так. Речь идёт о столкновении с режимом, который формулирует свои отношения с внешним миром в категориях абсолютной вражды, а внутреннюю политику — в терминах борьбы с предателями и изменниками. В официальной иранской риторике США обозначаются как «Большой сатана», «источник коррупции и разврата», а собственные граждане, требующие перемен как «агенты врага», «наёмники иностранных сил» и «шпионы». Все эти определения составляют элементы государственной идеологии, которая реализуется и во внешней, и во внутренней политике.
Во время недавних волнений режим, даже по официальным иранским данным, расстрелял или казнил свыше 3 тысяч человек; по альтернативным оценкам до 30 тысяч. После начала военной кампании США ракетным ударам со стороны Ирана подвергались не только страны, рассматриваемые как враги или противники, такие как Израиль, Бахрейн или Саудовская Аравия, но и государства, придерживавшиеся нейтралитета или пытавшиеся выступать посредниками.
Ударам подверглись Кувейт и Объединённые Арабские Эмираты, страны, которые стремились к сотрудничеству с Ираном и выступали за дипломатическое урегулирование. Под ракетным ударом оказался и Катар, который ранее за попытки сотрудничества с Тегераном подвергся обструкции со стороны других арабских государств Залива и даже оказался под санкциями США, а также Оман, пытавшийся выполнять роль посредника между Ираном и США.
На этом фоне, а именно на фоне готовности Ирана наносить удары не только по противникам, но и по тем, кто фактически не имел отношения к конфликту, вопрос о ядерной программе Ирана приобретает принципиально иной масштаб. Если даже в нынешних условиях Иран оказался способен перекрыть Ормузский пролив, один из ключевых узлов мировой торговли энергоносителями, то можно лишь представить, что он мог бы сделать, обладая ядерным оружием и уже имея ракеты, дроны и иные средства его доставки. Он неизбежно превратился бы в доминирующую силу региона, способную диктовать условия всем соседним государствам, включая Саудовскую Аравию, и выстраивать политику прямого ядерного давления на Европу, США и, по сути, на весь мир.
Противостояние с Израилем могло бы превратиться в экзистенциальный конфликт, способный привести к взаимному обмену ядерными ударами. Израиль в очень короткий срок нарастил бы свой ядерный потенциал, а с учётом характера иранского режима и его готовности жертвовать ради своих ценностей как собой, так и другими, подобный сценарий мог бы привести к большой войне не только на всём Ближнем Востоке, но и перекинуться как на Европу, так и на Азию.
В этом контексте политика, проводимая Дональдом Трампом, должна быть прочитана иначе. Если она и может вызывать вопросы, то лишь на тактическом уровне: насколько продуманной была подготовка к военной кампании, можно ли было выстроить более широкую коалицию, и были ли исчерпаны все дипломатические возможности. Однако в стратегическом измерении эти действия выглядят вполне обоснованными: нельзя было допустить обладания Ираном ядерным оружием.
Различия между двумя войнами, России против Украины и США против Ирана, становятся особенно заметны при рассмотрении во временной ретроспективе. Конфликт с Ираном, при всей его остроте, носит, по всей вероятности, скоротечный характер: его активная фаза заняла считанные недели и была направлена на достижение конкретной цели — устранение угрозы, связанной с созданием и распространением ядерного оружия. Готовность США к переговорам и наступившее перемирие свидетельствуют о том, что и Вашингтон, и Тегеран сохраняют пространство для договорённости.
Война в Украине превратилась в затяжной конфликт, продолжающийся уже дольше, чем Великая Отечественная война. При этом отсутствуют и ясный временной горизонт, и понимание возможного финала. Уже давно размылись первоначально заявленные цели — «демилитаризация» и «денацификация» Украины. За годы войны Украина, напротив, существенно усилила свой военный потенциал, а уровень антироссийских настроений достиг беспрецедентных масштабов в истории взаимоотношений двух народов. Несмотря на это, боевые действия продолжаются, а сам конфликт всё более приобретает черты стратегического и политического тупика, напоминая по своей логике завершающую стадию Великой Африканской войны (известной также как Вторая конголезская).
В отношении этих двух войн проявляется главный парадокс современной европейской политики. Европа так и не встала ни на одну из сторон, застряв в состоянии стратегической неопределённости — в той самой формуле, которую когда-то выразил Лев Троцкий: «ни войны, ни мира».
С одной стороны, Европа признаёт угрозу появления у Ирана оружия массового уничтожения, осуждает убийства и массовые казни мирных людей. Однако даже перед лицом этих преступлений она уклоняется от любых действий, способных повлиять на ситуацию. Осуждение остаётся на уровне слов, не переходя в плоскость решений.
В определённом смысле это является продолжением европейской политики в отношении войны в Украине. С одной стороны, Европа предоставляет Украине помощь, в том числе военную. С другой, эта помощь носит крайне ограниченный характер, так как ее условием является запрет для Украины наносить удары по объектам инфраструктуры и вглубь российской территории, допуская лишь ее использование исключительно по линии фронта.
Однако больше всего подобная двойственность проявляется в экономической сфере. Европа продолжает закупать российские энергоносители и иное сырьё. Обвиняя США в «пророссийскости», именно европейский банк Райффайзен, а не американские, индийские или китайские финансовые институты, обслуживает значительную часть внешнеторговых операций России. В отдельные годы после начала войны через Райффайзен проходило свыше половины всех внешнеторговых операций Российской Федерации. При этом этот европейский банк продолжает уплачивать около 500 миллионов евро в год в российский бюджет, который используется для продолжения войны.
